Hreiðr

 

Я ласкаю твои руки,

я вдыхаю запах лета.

Я далёк от тёмной скуки

Ариетта! Ариетта!

 

Ты горда как мгла немая

непреступна и священна,

тем мне более родная

для меня тем паче ценна.

 

Ты тони в огне свободы,

больше смеха, больше света.

О, краса! О, гимн природы!

Ариетта! Ариетта!

 

Переливом, речкой талой

речь твоя искрится нежно,

на щеках как яблок алых

свет румян священно снежных.

 

Я целую дар свой верный

вьётся дым стезёй сонета.

Я люблю тебя безмерно

Ариетта! Ариетта!

Больше, чем все негативные суждения по его поводу, писателя дискредитирует уже само положение его в обществе: внизу он или вверху, писатель предстает как наиболее деклассированный элемент общества. Лучшие среди нас вспоминают о прошлом, о происхождении и высоком ранге нашего ремесла, но у собратьев по перу эти мечты не находят никакого отклика, а светское общество их просто игнорирует. Такого рода ностальгия лишена практического смысла. Ренан как-то заметил по поводу современных женщин, что они не ждут от мужчин «великих деяний, рискованных предприятий, героических трудов*, но требуют «богатства для удовлетворения стремлений к вульгарной роскоши*. Сегодняшний литератор жаждет именно вульгарной роскоши или столь же вульгарных связей. 

От давних предрассудков, благоприятствующих интеллектуалам-мандаринам, еще не избавилась темная масса читающей публики, но сохранять их становится все труднее. Буржуазия, в рядах которой любителей литературы не меньше, чем в кругах аристократии, целиком избавилась от иллюзий и от всякого почтения. Своим пытливым взглядом она видит то, что по улицам Парижа слоняются четыре или пять тысяч актеров и писателей, иные из них умирают от голода. Она расчетливо оценивает то, что безработными являются четверть членов одного профсоюза парижских журналистов и более трети другого. Она предвидит, что две-три тысячи этих несчастных кончат свои дни в богадельне или в палате для буйнопомешанных. Энтузиазм читателей Гюго и Вакери совершенно исчез у нынешних средних классов. 

Этот энтузиазм остается внизу, у части той широкой публики, для которой художественная литература и всякое писательство кажутся сверхъестественным и возвышенным даром судьбы. Используя как инструмент школу, государство пытается сохранить эту ситуацию, поддержать доверие к Интеллигенции, за которой оно само скрывается (чтобы еще лучше прикрыть власть Денег, от имени которых оно правит). Но результатом этих усилий оказывается деклассированность тех, кому оно продолжает льстить. Обремененное интеллектуальным пролетариатом демократическое государство не может остановить его рост, оно его даже стимулирует. Мест не хватает, но государство продолжает плодить этот пролетариат. Когда государство исполняет свои обещания этому пролетариату, оно испытывает финансовые затруднения, которые грозят революцией. Но если оно перестает их исполнять, то приближает ту же революцию. Плутократия уже приготовилась к ней, она желает так ее направить, чтобы не пострадать самой; но государство за себя боится, и мы уже ощущаем его беспокойство. 

 

 

Вряд ли стоит опасаться того, что эти возмущения нарушат фундаментальные интересы и перевернут сверху донизу всю цивилизованную жизнь. Финансы победят, возможно, войдя в союз с лучшими элементами физического труда, с теми, кто образует истинную рабочую аристократию; в этот союз будут допущены и представители древней аристократии, которых он либо несколько принизит, либо чуть возвысит. Кровь и Золото соединятся вновь в пока неизвестной пропорции. Интеллигенции в нем долгое время не будет места: наш превознесенный литературный мир потерпит полный крах перед лицом могущественной олигархии, объединяющей силы материального порядка. Огромный интеллектуальный пролетариат уподобится средневековым нищенствующим клирикам и станет донашивать лохмотья того, что когда-то было нашей литературой и нашим искусством. 

Народ окончательно разуверится в интеллигенции, причем произойдет это с необычайной легкостью и быстротой. Народ верил в добродетель интеллигенции лишь на основании слухов, а тем, кто направляет его мнения, будет просто их поменять. 

Когда народу говорили, что вот этот слабый, простой и скромный человек творит чудеса своим пером и тем самым обретает бессмертную славу, он никогда не воспринимал сказанное буквально, но строгость тона, каким это говорилось, убеждала его в том, что речь идет о чем-то заслуживающим чуть ли не инстинктивного почтения, а оно принимало у народа оттенок религиозного чувства. Такого рода похвалы стали ему куда понятнее, когда литература, эстетика, философия предстали как доходные профессии, приносящие высокое положение, влияние, богатство. Этот более понятный народу смысл был найден чем-то замечательным — так полагают и доныне. Только нужно дождаться следствий, того момента, когда какие-нибудь Менье или Жеродель объявят народу, что они выше Виктора Гюго, поскольку еще изобретательнее по части высоких гонораров. Народ не лишен природной щедрости, он вовсе не готов «все оценивать деньгами». Но ему непрестанно повторяют, что именно так и нужно оценивать, а считать он умеет и очень хорошо умеет. Тогда вы увидите, как он станет судить, какую шкалу установит для различения хороших и плохих писателей. Легко представить себе, до какой низости дойдет тогда та публика, которая желает, чтобы ее именовали «литературной аристократией». Алчность в брачном союзе с низкими амбициями породят естественные для подобного альянса плоды. Литература станет синонимом подлости. Под ней будет подразумеваться развлекательная игра, лишенная и серьезности, и благородства. Очерствевший от жизненной борьбы, уставший от механического труда и физического напряжения человек действия по своему неведению настоящей литературы и искусства станет считать таковыми ту низость, которая дает повод для презрения. Если человек действия добродетелен, то утонченность вкуса и оттенки мысли покажутся ему синонимами разврата. Ради чистоты он станет сторонником грубости и бестактности, отвергнет суверенную деликатность духа и высоких чувств, тонкость логики, прелесть эрудиции. Все это предстанет перед судом тупого морализаторства, и у «добрых людей» найдутся свои Валлесы и Мирабо, загипнотизированные идеей фанатичного разделения на добро и зло без всяких нюансов. Иконоборцы, вроде Толстого, уже дают нам представление об этом мрачном мире, очертания которого уже ощутимо проступают вокруг. Если же человек брутального действия будет к тому же лишен добродетели, то ситуация будет еще хуже: искусство станет служить самым подлым его увлечениям; низкопробная литература последних 30—40 лет с ее безвкусным и бесстрастным приапизмом дает точный образ этого искусства. Тех, кого добродетельный напарник еще не сделал тупицами, этот человек действия обратит в негодяев. 

Патриции будут заправлять делами, но в мысли будет царить поистине демократическое варварство. Таково будущее распределение времени и обязанностей. Мечтателю, созерцателю место найдется лишь в том случае, если он принесет в жертву свою честь; посты, слава, успех будут компенсировать ремесло шута. В железный век даже бедность и одиночество будут отняты у героя и у святого: либо, скрестив руки, умирать с голоду во время пиршества, либо вместе с собаками подбирать кости с барского стола. 

 

Моррас Ш. (Charles Maurras) - Будущее интеллигенции (Идеологии) 

 

 

 

Ветра созвучные с душой

ко мне в окно опять стучатся,

и тенью светло-голубой

периной мне на грудь ложатся.

 

И с ними мне не нужно слов,

всё и без них давно понятно...

и крови вот уж слышу рёв,

и сердце ритмом бьёт набатным.

 

В моих очах теперь поток

подобный лишь слепым лавинам.

Колдую я фокстротом строк

как снегом вьюга над долиной.

 

Полёт стрелы моей далёк,

в полёте ей жить дал я право.

Вдыхаю ветер я тревог

а выдыхаю ветер славы.

 

В разломах гор, в утёсах снов

так много силы и услады.

И новый взор... и новый зов

бодрит созвучием баллады.

26.02.17

 

Туманные лезвия мёртвого солнца

ложатся на снег саркофагов князей...

Но дух стародавних веков не проснётся,

кровь ветер тревожит стальных патрулей.

В дозоре ли боги ночными глазами

глядят, и их взгляд ли стан гордых пьянит?

Но кто станет вечным огнём между нами

кто дух наш свободою воспламенит?

Средь нищих торжественным маршем к обрыву

идут государства мужи и сыны.

Покой - эпилог лишь к грядущему взрыву,

и мир только повод для новой войны.

Кто вырвет чеку геноцида гранаты,

кто первым ударит свинцовым дождём?

Вновь воздух наполнен весной бесноватой,

вновь друг объявляется вечным врагом.

В движении жизни войны алчной нравы

священны, естественны как волны рек,

ведь только в борьбе вырастают державы,

в борьбе познаёт себя и человек.

Израненный в битве найдёт погребенье

и память что выше богатств всей земли.

Порой нелегко для принятья решений

отбросить долой старых догм костыли.

Но будут восславлены те, кто восстали

чтоб жить, воевать, умирать и любить,

тлетворную лживость безродной морали

кто духом триумфа сумел раздробить.

Кто вырвал из сердца избыточность, низость,

и уравновесил в себе кровь и дух.

Познал кто с богиней Свершения близость,

к юродным мольбам и стенаньям кто глух.

22-24.07.15

 

 

Да, вовсе не Кант ты

но ныне я зрю:

уходят гиганты 

в стальную зарю.

И ангел в печали

расправил крыла...

враги обмельчали,

иссохла земля.

И даже злодеи

теперь не страшны,

хоть те же и реют

знамёна войны.

Как ты ненавидеть

не могут уже...

не петь же о гниде

иль мелком уже.

Не год, а эпоха

прошла торопясь,

что впрочем, неплохо

коль "мир" это грязь.

Сквозь мрак и разломы

придёт новый мир...

создали же гномы

для Тора мьёлльнир.